Неточные совпадения
— Мы с Иваном Петровичем поместились в кабинете Алексея, — сказала она, отвечая Степану Аркадьичу
на его
вопрос, можно ли курить, — именно затем, чтобы курить, — и,
взглянув на Левина, вместо
вопроса: курит ли он? подвинула к себе черепаховый портсигар и вынула пахитоску.
— Да, это само собой разумеется, — отвечал знаменитый доктор, опять
взглянув на часы. — Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо всё еще кругом объезжать? — спросил он. — А! поставлен. Да, ну так я в двадцать минут могу быть. Так мы говорили, что
вопрос так поставлен: поддержать питание и исправить нервы. Одно в связи с другим, надо действовать
на обе стороны круга.
Обласкав бедную сироту, государыня ее отпустила. Марья Ивановна уехала в той же придворной карете. Анна Власьевна, нетерпеливо ожидавшая ее возвращения, осыпала ее
вопросами,
на которые Марья Ивановна отвечала кое-как. Анна Власьевна хотя и была недовольна ее беспамятством, но приписала оное провинциальной застенчивости и извинила великодушно. В тот же день Марья Ивановна, не полюбопытствовав
взглянуть на Петербург, обратно поехала в деревню…
Но когда Клим осведомился: ходят ли поезда
на Москву? — швейцар,
взглянув на него очень пытливо, ответил
вопросом...
Клим услышал в ее
вопросе досаду, обиделся и, подойдя к столу, зажег лампу. Вошел, жмурясь, растрепанный Макаров, искоса
взглянул на Лютова и сказал, упираясь руками в плечи Лютова, вдавливая его в плетеное кресло...
Вопрос был так неожидан, что Самгин, удивленно
взглянув на юношу, повторил последнее слово...
— Возможно. Если, конечно, восстание будет неудачно, — сказал Самгин и подумал, что, кажется, он придал этим словам смысл и тон
вопроса. Яков
взглянул на него, усмехнулся и, двигаясь к двери
на двор, четко выговорил...
Клим
взглянул на некрасивую девочку неодобрительно, он стал замечать, что Люба умнеет, и это было почему-то неприятно. Но ему очень нравилось наблюдать, что Дронов становится менее самонадеян и уныние выступает
на его исхудавшем, озабоченном лице. К его взвизгивающим
вопросам примешивалась теперь нота раздражения, и он слишком долго и громко хохотал, когда Макаров, объясняя ему что-то, пошутил...
И главное, все это делалось покойно: не было у него ни опухоли у сердца, ни разу он не волновался тревогой о том, увидит ли он хозяйку или нет, что она подумает, что сказать ей, как отвечать
на ее
вопрос, как она
взглянет, — ничего, ничего.
— Не могу не сомневаться, — перебил он, — не требуйте этого. Теперь, при вас, я уверен во всем: ваш взгляд, голос, все говорит. Вы смотрите
на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею читать ваши взгляды. Но когда вас нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в
вопросы, и мне опять надо бежать к вам, опять
взглянуть на вас, без этого я не верю. Что это?
Молодая, наивная, почти детская усмешка ни разу не показалась
на губах, ни разу не
взглянула она так широко, открыто, глазами, когда в них выражался или
вопрос, или недоумение, или простодушное любопытство, как будто ей уж не о чем спрашивать, нечего знать, нечему удивляться!
Она
взглянула на него, и в глазах ее стоял
вопрос: почему же нет?
Когда они входили в ворота, из калитки вдруг вышел Марк. Увидя их, он едва кивнул Райскому, не отвечая
на его
вопрос: «Что Леонтий?» — и, почти не
взглянув на Веру, бросился по переулку скорыми шагами.
— Что ты, дитя мое? Проститься пришла — Бог благословит тебя! Отчего ты не ужинала? Где Николай Андреич? — сказала она. Но,
взглянув на Марфеньку, испугалась. — Что ты, Марфенька? Что случилось?
На тебе лица нет: вся дрожишь? Здорова ли? Испугалась чего-нибудь? — посыпались
вопросы.
Когда она обращала к нему простой
вопрос, он, едва
взглянув на нее, дружески отвечал ей и затем продолжал свой разговор с Марфенькой, с бабушкой или молчал, рисовал, писал заметки в роман.
Теперь ее единственным счастьем
на миг — было бы обернуться,
взглянуть на него хоть раз и поскорее уйти навсегда, но, уходя, измерить хоть глазами — что она теряла. Ей было жаль этого уносящегося вихря счастья, но она не смела обернуться: это было бы все равно что сказать да
на его роковой
вопрос, и она в тоске сделала шага два
на крутизну.
Она спрятала книгу в шкаф и села против него, сложив руки
на груди и рассеянно глядя по сторонам, иногда
взглядывая в окно, и, казалось, забывала, что он тут. Только когда он будил ее внимание
вопросом, она обращала
на него простой взгляд.
Нехлюдов удивился
вопросу, но,
взглянув на мальчика и увидав серьезное, осмысленное лицо с внимательными, живыми глазами, серьезно ответил ему, что ждет знакомую женщину.
Далее: «Во-вторых, защитник Масловой, — продолжал он читать, — был остановлен во время речи председателем, когда, желая охарактеризовать личность Масловой, он коснулся внутренних причин ее падения,
на том основании, что слова защитника якобы не относятся прямо к делу, а между тем в делах уголовных, как то было неоднократно указываемо Сенатом, выяснение характера и вообще нравственного облика подсудимого имеет первенствующее значение, хотя бы для правильного решения
вопроса о вменении» — два, — сказал он,
взглянув на Нехлюдова.
Я чуть не захохотал, но, когда я
взглянул перед собой, у меня зарябило в глазах, я чувствовал, что я побледнел и какая-то сухость покрыла язык. Я никогда прежде не говорил публично, аудитория была полна студентами — они надеялись
на меня; под кафедрой за столом — «сильные мира сего» и все профессора нашего отделения. Я взял
вопрос и прочел не своим голосом: «О кристаллизации, ее условиях, законах, формах».
Вот почему я продолжаю утверждать, что, в абсолютном смысле, нет возраста более злополучного, нежели детский, и что общепризнанное мнение глубоко заблуждается, поддерживая противное. По моему мнению, это заблуждение вредное, потому что оно отуманивает общество и мешает ему
взглянуть трезво
на детский
вопрос.
Я
взглянул на часы и увидел, что было только три с половиной часа утра. Тогда я спросил, зачем все встали так рано.
На этот
вопрос Ноздрин сказал мне, что наш проводник зачем-то разбудил их и велел поскорее укладывать нарты. Наконец, я узнал, что случилось.
Приятель Евгения Павловича сделал один
вопрос, но князь, кажется,
на него не ответил или до того странно промямлил что-то про себя, что офицер посмотрел
на него очень пристально,
взглянул потом
на Евгения Павловича, тотчас понял, для чего тот выдумал это знакомство, чуть-чуть усмехнулся и обратился опять к Аглае.
Родион Потапыч ждал этого
вопроса и,
взглянув искоса
на Кишкина, ответил самым равнодушным тоном...
Иван Кононов, стоявший все это время в моленной, не спускал с нее глаз и при последнем
вопросе как-то особенно сильно
взглянул на нее.
Наташа была больна, — бледная, с воспаленным взглядом, с запекшимися губами, изредка разговаривала сама с собою, изредка быстро и пронзительно
взглядывала на меня, не плакала, не отвечала
на мои
вопросы и вздрагивала, как листок
на дереве, когда раздавался звонкий голос входившего Алеши.
Да, не в духе был старик. Не было б у него своей раны
на сердце, не заговорил бы он со мной о голодной музе. Я всматривался в его лицо: оно пожелтело, в глазах его выражалось какое-то недоумение, какая-то мысль в форме
вопроса, которого он не в силах был разрешить. Был он как-то порывист и непривычно желчен. Жена
взглядывала на него с беспокойством и покачивала головою. Когда он раз отвернулся, она кивнула мне
на него украдкой.
Но он, пробудясь от мрачного и безнадежного созерцания, сурово
взглянул на меня и осадил холодным
вопросом...
Сказав это, он
взглянул на меня как-то особенно выразительно, так что я мог ясно прочитать
на лице его
вопрос:"А что! верно, ты не ожидал встретить в глуши такого умного человека?"
Вместо того чтоб уверять всуе, что
вопрос о распределении уже разрешен нами
на практике, мне кажется, приличнее было бы
взглянуть в глаза Колупаевым и Разуваевым и разоблачить детали того кровопивственного процесса, которому они предаются без всякой опаски, при свете дня.
Старосмыслов недоумело
взглянул на меня: очевидно, он никак этого
вопроса не ожидал.
Фрау Леноре начала
взглядывать на него, хотя все еще с горестью и упреком, но уже не с прежним отвращением и гневом; потом она позволила ему подойти и даже сесть возле нее (Джемма сидела по другую сторону); потом она стала упрекать его — не одними взорами, но словами, что уже означало некоторое смягчение ее сердца; она стала жаловаться, и жалобы ее становились все тише и мягче; они чередовались
вопросами, обращенными то к дочери, то к Санину; потом она позволила ему взять ее за руку и не тотчас отняла ее… потом она заплакала опять — но уже совсем другими слезами… потом она грустно улыбнулась и пожалела об отсутствии Джиован'Баттиста, но уже в другом смысле, чем прежде…
Когда профессор в очках равнодушно обратился ко мне, приглашая отвечать
на вопрос, то,
взглянув ему в глаза, мне немножко совестно было за него, что он так лицемерил передо мной, и я несколько замялся в начале ответа; но потом пошло легче и легче, и так как
вопрос был из русской истории, которую я знал отлично, то я кончил блистательно и даже до того расходился, что, желая дать почувствовать профессорам, что я не Иконин и что меня смешивать с ним нельзя, предложил взять еще билет; но профессор, кивнув головой, сказал: «Хорошо-с», — и отметил что-то в журнале.
При таком
вопросе Аггея Никитича Мартын Степаныч призадумался несколько: ему помстилось, что не шпион ли это какой-нибудь, потому что так к нему навязывается; но,
взглянув на открытую и простодушную физиономию Аггея Никитича, он отвергнул это предположение и отвечал...
Если он не пел, то важно надувался, потирал пальцем мертвый, мороженый нос, а
на вопросы отвечал односложно, нехотя. Когда я подсел к нему и спросил о чем-то, он, не
взглянув на меня, сказал...
Алексей Степаныч вдруг так изменился в лице, что мать испугалась,
взглянув на него, и стала приставать к нему с
вопросами; что с ним сделалось? здоров ли он?
Ветер дул в спину. По моему расчету, через два часа должен был наступить рассвет.
Взглянув на свои часы с светящимся циферблатом, я увидел именно без пяти минут четыре. Ровное волнение не представляло опасности. Я надеялся, что приключение окончится все же благополучно, так как из разговоров
на «Бегущей» можно было понять, что эта часть океана между Гарибой и полуостровом весьма судоходна. Но больше всего меня занимал теперь
вопрос, кто и почему сел со мной в эту дикую ночь?
Я понял. Должно быть, это понял и Бутлер, видевший у Геза ее совершенно схожий портрет, так как испуганно
взглянул на меня. Итак, поразившись, мы продолжали ее не знать. Она этого хотела, стало быть, имела к тому причины. Пока, среди шума и восклицаний, которыми еще более ужасали себя все эти ворвавшиеся и содрогнувшиеся люди, я спросил Биче взглядом. «Нет», — сказали ее ясные, строго покойные глаза, и я понял, что мой
вопрос просто нелеп.
Наденька уже раскрыла рот, чтобы рассмеяться, но
взглянула на один из столиков, задрапированных акациями, и превратилась в немой
вопрос.
«Другажды, — читаю, пишут отец Маркел, — проходя с дьяконом случайно вечернею порою мимо дома того же священника отца Иоанна, опять видели, как он со всем своим семейством, с женою, племянником и с купно приехавшею к нему
на каникулярное время из женской гимназии племянницею, азартно играл в карты, яростно ударяя по столу то кралею, то хлапом, и при сем непозволительно восклицал: „никто больше меня, никто!“» Прочитав сие,
взглянул я
на преосвященного владыку и, не дожидаясь его
вопроса, говорю...
Незнакомец не слышал
вопроса; он не ответил и даже не
взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.
— Мadame a raison, — вмешался другой генерал, с чрезвычайно приятным и как бы девическим лицом. — Зачем нам избегать этих
вопросов… даже в Бадене? — Он при этих словах учтиво
взглянул на Литвинова и снисходительно улыбнулся. Порядочный человек нигде и ни в каком случае не должен отступаться от своих убеждений. Не правда ли?
Это слово было знакомо ему: им тетка Анфиса часто отвечала Фоме
на его
вопросы, и он вложил в это краткое слово представление о силе, подобной силе бога. Он
взглянул на говоривших: один из них был седенький старичок, с добрым лицом, другой — помоложе, с большими усталыми глазами и с черной клинообразной бородкой. Его хрящеватый большой нос и желтые, ввалившиеся щеки напоминали Фоме крестного.
Он владелец деревни Проплеванной — так, кажется? — и потому, как член рязанско-тамбовско-саратовского клуба… то бишь земства… естественным образом желает стать
на ту точку зрения, с которой всего удобнее
взглянуть на этот
вопрос.
В ту самую минуту, как он в модном фраке, с бадинкою [тросточкой (от фр. badine).] в руке, расхаживал под аркадами Пале-Рояля и прислушивался к милым французским фразам, загремел
на грубом русском языке
вопрос: «Кто едет?» Зарецкой очнулся,
взглянул вокруг себя: перед ним деревенская околица, подле ворот соломенный шалаш в виде будки, в шалаше мужик с всклоченной рыжей бородою и длинной рогатиной в руке; а за околицей, перед большим сараем, с полдюжины пик в сошках.
Крылушкин
взглянул на него и, ничего не отвечая, опять отнесся к англичанину с
вопросом...
Евгений застал мать радостной, довольной. Она устраивала всё в доме и сама собиралась уехать, как только он привезет молодую жену. Евгений уговаривал ее оставаться. И
вопрос оставался нерешенным. Вечером, по обыкновению, после чая Марья Павловна делала пасьян. Евгений сидел, помогая ей. Это было время самых задушевных разговоров. Окончив один пасьян и не начиная новый, Марья Павловна
взглянула на Евгения и, несколько заминаясь, начала так...
Я так задумался, что вздрогнул, когда услыхал этот
вопрос. Рука с палитрой опустилась; пола сюртука попала в краски и вся вымазалась; кисти лежали
на полу. Я
взглянул на этюд; он был кончен, и хорошо кончен: Тарас стоял
на полотне, как живой.
Одним этим
вопросом Сусанна во всем призналась и при этом так
на меня
взглянула, точно желала сказать: «Ведь ты поймешь, ты пощадишь, не правда ли?» Несчастная! Стало быть, ей уже не оставалось другого исхода!
Я был в странном настроении духа; разумеется, я еще до половины обеда успел задать себе мой обыкновенный и всегдашний
вопрос: «Зачем я валандаюсь с этим генералом и давным-давно не отхожу от них?» Изредка я
взглядывал на Полину Александровну; она совершенно не примечала меня. Кончилось тем, что я разозлился и решился грубить.